Дмитрий Кравченко ✓

Я собираю по крупицам обрывки памяти своей. За эти годы укрупниться я смог в разы. Теперь с полей не возвращаюсь на телеге - ленивый маленький бандит, а, соревнуясь с ней я в беге, несу огромные бадьи пшеницы, семечки и просо, пока стегает лошадь мать. Взять те б моменты, где я плёлся в телеге без неё, и смять, послав в помойную корзину. Спустить бы в мусоропровод и дурость, сделанную в зиму в тысячелетья первый год, когда, капризный и упрямый, заставил печь в ночи блины. «Я б никогда, ты слышишь, мама, не поступил бы так. Сыны - они взрослеют много позже и лишь тогда осознают, кому держать телеги вожжи, кому, наметив курс на юг, бежать за хиленькой кобылой, и молодой табак жевать, и, забывая все, что было, крутить ночами жернова...»

В треугольнике темных штор, опоздавши, метель хромает. Разыгрался январский шторм аккурат в середине мая. Остывает асфальта жар, его кожа дымит и взмокла. Полуночники-сторожа закрывают каморок окна. Одинокий фонарь рябит, посылая природе SOSы. Перед сном, совершив кульбит, в горизонт уплывает солнце. Лишь легка обалдевший пёс, позабывший кота от счастья, сочетания белых звёзд собирает широкой пастью. Он, пустившись в протяжный лай, как волчок, по двору кружится, будто знает, что в этот май ничего уже не случится.

Под какой звездой меня ты родила? Сверстники живут на всём готовом, Мне же в скулы впились удила. Да, ты родила меня с талантом, Только опоздала лет на сто. В моде-то сейчас «ума палата»: Кровь-любовь приводит всех в восторг. Нет ни справедливого отбора, Ни цензуры. Всюду только блат. Гении, валяясь под забором, Молят повышения зарплат. Бомбы рифмоплетного тротила, Стоя на карнизах, смотрят вниз. Чтобы хоть в любви мне подфартило, Ты за это мама помолись.

А за окном стволы, стволы берёзок, сосен и акаций. Я на денёк из кабалы освободился, и как Карлсон, сорвавший люстру Малышу, скачу по комнате в экстазе. Здесь вместо интернета - шут, здесь вместо ванны - просто тазик. И дискотек вечерний гул под хриплый голос гармониста стихает лишь на берегу, весьма крутом и водянистом. И, видя плещущихся дам в реке бурлящей и холодной, я понимаю, что отдам за эти чувства, что угодно.

моя золотая, Хочешь, я раны твои залатаю? Выведу невыводимые пятна С каждого края души необъятной. Моя золотая, моя драгоценная. Разлука - она, как старуха процентная: Будет намеренно связывать руки. Я задыхаюсь от нашей разлуки. Тебя ожидая, я изголодаюсь, Моя драгоценная, моя золотая. Мне сытость дарует духовная пища. Мелодии этой ты - ключ мой скрипичный. Моя золотая, моя драгоценная. В воду войду или стану всецело я Твоим капитаном любовного судна, И волны к закату вперёд унесут нас. Моя драгоценная, моя золотая, Идёт непогода к нам из-за Алтая, Идут холода, идут даже морозы, Снежные комья и снежная россыпь. Я в шарфы и пледы тебя замотаю, Моя драгоценная, моя золотая, И майку сниму я последнюю с тела, Что бы пурга за окном не свистела.

Опиши меня прилагательным. Длинным, душевным словом. Молчание - золото. Слово - платина. Опиши прилагательным, словно Другие слова под запретом, Словно созданы были пугать ими. Холодно мне. Я укроюсь пледом, А ты укрой меня прилагательными... Милый, любимый, желанный - на тебе, Даю на выбор. Можешь любым иным. Я хочу быть нужным, и быть внимательным. Обласканным твоим прилага- тель- ным. Не хочу глаголов! Не хочу наречий! Мне хватило Миланиных, Катиных! Я фильтрую их, как фильтрует печень алкоголь. Я хочу прилагательных... Самосозданных, нагло украденных, Повторенных и не существующих. У меня дефицит прилагательных. Сколько я так проживу ещё?

В ее глазах не распознать ни страсти, ни обиды. С ней удалось не раз познать победу, и по виду она скорее из господ, но выдают манеры. Храни таинственность, господь, ее ума и веры, храни святые вечера, когда она довольна, когда стихи из под пера выходят не от «больно». Ее не может удивить ни чудо, ни сверхразум, она - особый индивид, особенная раса. Она молчит, и мир - молчок: от шелеста до Бога. Я ей немного увлечён, а может быть и много.

Сердец разбитых две дороги Сплелись в единое шоссе. Понять любовь дано не многим, Хоть и влюбиться могут все. Мосты, как чувства, рухнув разом, Проезды к счастью пресекли, И с наших уст сорвались фразы, Что на страданье обрекли... Но, уповая на надежду, Мы ищем новый путь вперед. Все повторяется, как прежде: Огонь и радость - боль и лед. И пусть терниста та дорога, И оставляет раны вновь, И скрыта под покровом смога, Конечный пункт ее - любовь...

Знали бы вы, как я вчера ревел, Лёжа в вагоне на верхней полке, Когда покидал (и опять на долго) Город взращённый Пётром на Неве. Эй, человек! Ты, я вижу, слышишь. Знаешь, как мне без него тяжело? Вот, если бы в доме потрескалась крыша, А небо мело бы, Мело бы, Мело... Женщина, вы, погляжу, смеётесь. Смех разделяет и ваш кавалер. Видать, не бывали вы в Царском Селе? Ах, вам предпочтительней в Гадком Койоте? И кто-то поддакнет: Любимое место! Да-да! Я бывал там примерно раз сто! Тогда уж ответьте мне прямо и честно, А сколько разводится летом мостов? Доносятся злобные крики с галерки: Мы все это знаем, о, Экскурсовод! Скажите ещё нам, что в центре Нью-Йорка Эмпаир Стейт Билдинг скребет небосвод! И выглядит это, наверно, по-детски: Стоять, распинаться. Уж лучше б молчал. Да что бы вы знали? Вы видели Невский Таким, каким он предстаёт по ночам? Я знаю истории, слухи и сплетни. Я видел его и осенним, и летним. Зимою, весною и в минус, и в плюс. И знаете, люди, чего я боюсь? Боюсь за всю жизнь не успеть посмотреть Каждый его трёхсотлетний проспект. Не побывать на заброшенных крышах, Не съесть всех шаверм, не попробовать пышек. Проспать, не увидеть (а хочется очень), Как там начинаются белые ночи. Боюсь не успеть я (Ростов, извини) Хотя бы разок поболеть за Зенит. Но время пройдёт, и я снова отважусь Грудью вдохнуть его серость и влажность. Шагнув на перрон, разразиться: Привет! Взращённому граду Пётром на Неве.